Третьяков и русская живопись

Третьяков Павел Михайлович

Государственная Третьяковская галерея, национальная галерея русской живописи, - художественный музей мирового значения. В мире существует ряд музеев и национальных галерей, обладающих великими ценностями искусства. Но Третьяковская галерея единственная в своем роде. Ибо само становление Галереи было и то же время процессом становления русского национального искусства, более того - русского национального самосознания. И не только в том смысле, что они отражены в картинах этой чудесной коллекции, но и в том, что сама Галерея - активная участница их формирования и утверждения. Сам факт существования этой удивительной галереи оказался мощным стимулом для художников, способствующим созданию произведений, обращенных к народу, проникнутых жизненной правдой, чувством прекрасного, горячим патриотизмом. Поэтому так велика роль Третьяковской галереи и ее создателя.

В условиях дореволюционной России П.М. Третьяков отдал все свои силы созданию национального музея русского искусства, который стал бы достоянием народа. П.М. Третьяков прочно связал свое имя с расцветом русской реалистической живописи второй половины XIX века.

Собирательство разного рода коллекций, в том числе и картин, было весьма распространено в среде купечества. Картины собирали Зайцевский, Лепешкин, Хлудов, Четвериков, Кокорев, Образцов и многие другие. А.Н. Островский создал образ купца Флора Федулыча Прибыткова, который собирает «вещи почуднее, заморские диковинки» - от попугая и термометра до картин. А.М. Горький показал в образе купца Прохора Храпова дальнейшее развитие «собирательной страсти». Храпов собирает коллекцию... старых замков и объясняет, что вот никто, мол, замки не собирает, а я собираю и этим показываю мою оригинальность. Собирательная деятельность Павла Михайловича Третьякова не имеет решительно ничего общего с такого рода купеческой страстью к коллекционированию, она велась иными методами, имела иную высокую цель, осуществить которую было под силу такому человеку, как П.М. Третьяков.

Отец и дед П.М. Третьякова были купцы. Сам он с малых лет помогал отцу торговать в лавке пестрядью и канифасом, бегал по поручениям, выносил мусор и учился вести записи в торговых книгах, а после смерти отца он вел вместе с братом все торговые дела.

В характере П.М. Третьякова - основателя Галереи - сохранились некоторые черты, напоминающие о купеческих традициях семьи и личного опыта, но это черты, очищенные от интересов наживы и обращенные на пользу большого культурного начинания. Третьяков привык уважать крепость раз данного слова и вел дела с художниками так, чтобы заставить их верить в солидность и прочность создания галереи русской живописи. Он писал Репину: «Слово мое было всегда крепче документа. И это продолжается 35 лет; а Вы могли подумать: не раздумал ли я».

Третьяков привык относиться к начатому делу бережно, по-хозяйски. Предприняв дело гигантского, невиданного для сил одного человека размаха и затратив на это миллионное состояние, Третьяков никогда не переплачивал за картины больше того, что считал нужным, но берег деньги не ради них самих, а лишь Для того, чтобы иметь средства приобретать для Галереи лучшие произведения русской живописи или, в случае надобности, платить авторам вперед, поддерживая их возможность спокойной творческой работы над картинами.

Третьяков избегал в быту роскоши и излишеств, для того чтобы молча, скромно помогать нуждающимся художникам, обеспечивать их вдов и сирот, достраивать и расширять галерею.

Из косного мира московских торговых рядов, лавок и лабазов, барыша и убытка, из узкого круга интересов купцов, приказчиков, сидельцев, то есть из условий, в которых прошла жизнь прадеда, деда, отца П.М. Третьякова и детские годы его самого, он сумел вырваться на путь строительства национальной русской культуры и посредством упорной работы над собой стать одним из передовых людей России с демократическими и патриотическими взглядами, с глубоким знанием и пониманием искусства, с тонким художественным чутьем, развитым до высшей степени. В музыке существует понятие «абсолютный слух». Если есть в живописи «абсолютное зрение» или «абсолютный художественный вкус», то им обладал П.М. Третьяков.

П.М. Третьяков начал свою деятельность по собиранию картин русских художников в 1856 году и уже в 1860 году решил, что подарит свою коллекцию городу, сделает ее народным достоянием. В завещательном письме 1860 года П.М. Третьяков пишет, что капитал он завещает «на устройство в Москве художественного музеума или общественной картинной галереи», и добавляет, что «желал бы оставить национальную галерею, то есть состоящую из картин русских художников». В письме к вдове Нестора Кукольника, добиваясь приобретения портрета поэта работы К. Брюллова, в 1870 году Третьяков вновь подтверждает, что его собрание «картин русской школы и портретов русских писателей, композиторов и вообще деятелей по художественной и ученой части» поступит в собственность города Москвы. Наконец, в письме к Стасову в 1895 году Третьяков, повторяя свое желание, «чтобы наше собрание всегда было в Москве и ей принадлежало», добавляет: «а что пользоваться собранием может весь русский народ, это само собой известно!» В этом сказались взгляды Третьякова на русское искусство, сложившиеся тогда, когда идеи Белинского и Чернышевского учили передовую часть общества рассматривать искусство как могучее средство воспитания народных масс. Но при этом надо помнить, что Третьяков решил собирать картины русской живописи в тот период, когда ни Репина, ни Сурикова, ни Васнецова еще не было, когда «основной тон» в искусстве задавали казенные и бездушные полотна, которые были лишены всякого чувства реализма и правды, лишены всякой национальной самостоятельности и писались в подражание позднеакадемическим французским и итальянским картинам, живописи Салонов.

Огромной исторической заслугой Третьякова является его непоколебимая вера в торжество русской национальной школы живописи - вера, возникшая в конце 50-х годов прошлого столетия и пронесенная им через всю жизнь, через все трудности и испытания. Можно с уверенностью сказать, что в наступившем в конце XIX века триумфе русской живописи личная заслуга П.М. Третьякова исключительно велика, неоценима. В письме Третьякова сохранились свидетельства этой его горячей веры. Приведем одно из них. В письме к художнику Риццони от 18 февраля 1865 года П.М. Третьяков писал: «В прошедшем письме Нам может показаться непонятным мое выражение: «Вот тогда мы поговорили бы с неверующими» - поясню Вам его: многие положительно не хотят верить в хорошую будущность русского искусства и уверяют, что если иногда какой художник наш напишет недурную вещь, то как-то случайно, и что он же потом увеличит собой ряд бездарностей. Вы знаете, я иного мнения, иначе я не собирал бы коллекцию русских картин, но иногда не мог не согласиться с приводимыми фактами; и вот всякий успех, каждый шаг вперед мне очень дороги, и очень бы был я счастлив, если бы дождался на нашей улице праздника». И примерно через месяц, возвращаясь к той же мысли, Третьяков пишет: «Я как-то невольно верую в свою надежду: наша русская школа не последнею будет; было, действительно, пасмурное время, и довольно долго, но теперь туман проясняется».

Эта вера Третьякова не была слепым предчувствием, она опиралась на вдумчивое наблюдение за развитием русской живописи, на глубокое, тонкое понимание ее формирующихся на демократической основе национальных идеалов.

Так, еще в 1857 году П.М. Третьяков писал художнику-пейзажисту А.Г. Горавскому: «Об моем пейзаже я Вас покорнейше попрошу оставить его и вместо него написать мне когда-нибудь новый. Мне не нужно ни богатой природы, ни великолепной композиции, ни эффектного освещения, никаких чудес...» Вместо этого Третьяков просил изображать простую природу, пусть даже самую невзрачную, «да чтобы в ней правда была, поэзия, а поэзия во всем может быть, это дело художника».

В этой записке выражен целый эстетический принцип, возникший в результате продумывания путей развития русской национальной живописи, угадывания ее прогрессивных тенденций задолго до возникновения саврасовской картины «Грачи прилетели», пейзажей Левитана, Васильева, Серова, Остроухова и Нестерова - художников, сумевших в правдивом изображении неброской природы средней полосы России передать присущие ей поэзию и очарование.

Роль П.М. Третьякова как заказчика и организатора проявилась в создании портретов русских писателей, ученых, композиторов.

Третьяков заказывает портрет Писемского Перову, Гончарова - Крамскому, добивается приобретения портрета Гоголя работы Моллера, заказывает портрет А.Н. Островского Перову, Шевченко - Крамскому, его же просит написать портреты Грибоедова, Фонвизина, Кольцова и художника Васильева, заказывает портрет Тургенева Гуну и дважды тот же портрет - Репину; затем Перову поручает еще раз портрет Тургенева, а также портреты Достоевского, Майкова, Даля; Крамскому предлагает писать Толстого, Салтыкова-Щедрина, Некрасова, Аксакова; заказывает Репину портреты Тютчева, Пирогова, Толстого; приобретает у Ге портрет Герцена и т.д.

С поразительной настойчивостью и терпением добивается П.М. Третьяков создания портретов великих русских писателей, композиторов, ученых, советуясь с близко знающими их людьми и перезаказывая по нескольку раз, если портрет его не удовлетворяет сходством или качеством живописи. Третьяков следит даже за местонахождением тех или иных престарелых русских выдающихся людей и уговаривает художников отыскать их и написать портреты. Так, Третьяков напоминает Репину, находящемуся за границей, что поблизости от него «живет наш известный поэт Вяземский, старик 95 лет. Тут также надо взглянуть с патриотической стороны. Если да, - то я узнаю его адрес и сообщу Вам». Такое высокое понимание роли национально-русской живописи, призванной увековечить видных людей русской науки, искусства и литературы, характерно для П.М. Третьякова, полного веры в торжество не только русской живописи, но и всей русской культуры. При этом, выбирая лиц для портретирования, Третьяков прежде всего выдвигает прогрессивных писателей-реалистов, прославивших русскую литературу во всем мире.

Это назначение портретов разделялось и русскими художниками, и когда Третьяков ошибочно хотел заказать портрет ретрограда М. Каткова, Репин горячо протестовал против этого, и Третьяков согласился.

Если бы не настойчивость Третьякова и не его высокое чувство ответственности перед народом, для которого необходимо было запечатлеть силой искусства образы великих русских людей, мы не имели бы и десятой доли той богатейшей коллекции портретов, которой располагает сейчас Третьяковская галерея. И в этом огромна личная заслуга П.М. Третьякова перед русской культурой.

Принципы собирательства П.М. Третьякова совпали с прогрессивными принципами становления русской демократической реалистической живописи второй половины XIX и начала XX века. Поэтому Третьяковская галерея сыграла такую огромную организующую роль в развитии русской живописи и - больше того - и формировании демократических идей русской интеллигенции, в пробуждении общественного сознания русского народа. И это выдающееся значение музея в развитии русской живописи не случайно совпадает с периодом ее могучего подъема во второй половине XIX века, обусловившим ее мировое значение и связанным с деятельностью передвижников, с расцветом творчества таких гениев, как Репин и Суриков. Отсюда и прочная дружба Третьякова с идеологами передвижников - Крамским, Перовым и другими.

Государственная Третьяковская галерея

Государственная Третьяковская галерея

Но цель, осуществляемая Третьяковым, - создание национальной художественной галереи русской живописи - была шире и грандиознее, чем собирание картин одной школы или одного направления, хоть бы и наиболее прогрессивного. И Третьяков раздвигает рамки своей коллекции, начинает собирать древнерусское искусство и портретную живопись XVIII века - Рокотова, Левицкого, затем работы Боровиковского, Венецианова, Тропинина, Брюллова, Федотова. Третьяков внимательно следит за многими художниками более молодого поколения. Он приобретает произведения Серова, Нестерова, Остроухова, Левитана, Касаткина, Сергея Иванова, Малютина, Архипова, Коровина, Рериха, A. Бенуа, Малявина, Голонина, А. Борисова, Сомова, Рябушкина, Л. Пастернака и многих других, с той же третьяковской вдумчивостью отбирая самое художественное, что заслуживает права воити в сокровищницу национальной русской живописи.

При такой цели собирательства Третьякову было ясно, какую большую ответственность oн берет на себя перед историей русской культуры, приобретая для Галереи одни произведения и не приобретая другие, что этим самым он одни произведения приобщает к лучшему, что создано русским искусством, а другие как бы отлучает, проходя мимо них со спокойным равнодушием. Третьяков чувствовал колоссальную ответственность перед народом за каждое свое приобретение с точки зрения соблюдения чистоты принципа, имеющего в виду, что содержание и художественная форма приобретаемых картин должны отвечать высокому значению русской живописи. Третьяков понимал, что так собирая Галерею, он становится как бы историком русской живописи, и притом историком, который не только регистрирует события, но и сам участвует в ходе истории и влияет на этот ход. Поэтому Третьяков долгие часы проводил перед картинами или бродил по выставочным залам до открытия, одинокий, молчаливый, задумчивый. Он советовался с Крамским, Перовым, Репиным, взвешивал их точки зрения, ценил их советы, но принимал свое окончательное решение всегда самостоятельно. Когда Репин однажды сказал Третьякову, что какую-то картину тот купил зря, Павел Михайлович ответил ему: «Все, что я трачу и иногда бросаю на картину, - мне постоянно кажется необходимо нужным; знаю, что мне легко ошибаться; все что сделано - конечно, этого не поправить, но для будущего, как примеры, мне необходимо нужно, чтобы Вы мне указали, что брошено, то есть за какие вещи. Это останется между нами... Прошу Вас, ради бога, сделайте это, мне это нужно более, чем Вы это можете предполагать». В 1885 году П.М. Третьяков писал Репину: «Ради бога, не равняйте меня с любителями, всеми другими собирателями, приобретателями... не обижайтесь на меня за то, за что вправе обидеться на них».

Настаивая, чтобы его не равняли со всякими другими собирателями, Третьяков был тысячу раз прав, ибо им руководило не тщеславие коллекционера, а высокая идея, четко продуманный принцип. Об этом можно судить по его переписке с Л.Н. Толстым по поводу картины Ге «Что есть истина?».

Картина эта была показана в 1890 году на Передвижной выставке. Репин, считал, что она была «в отношении форм довольно слаба, но у людей, живущих принципами и понимающих только идейную сторону искусства, имела большой успех... Даже то, что картину с выставки сняли как не отвечающую традиционным началам религиозной живописи, только возвысило картину... возбудило интерес к ней даже на Западе». Третьяков не купил эту картину. Л.Н. Толстой, близкий друг, разделявший идеи Ге, послал Третьякову резкое письмо, «считая эту картину эпохой в христианском, т.е. в нашем истинном искусстве». Картину Ге Толстой называет «жемчужиной», то, что Третьяков ее не купил, считает «непостижимым» и крайне пренебрежительно отзывается о других приобретенных Третьяковым произведениях. Третьяков высоко ценил ряд произведений Ге, но у него были иные критерии ценности картин, чем степень их принадлежности к христианству. В своем ответе он не вступает в спор о данной картине Ге и пишет лишь, что окончательно решить может только время, но мнение Толстого так велико и значительно, что он должен теперь же приобрести картину и беречь ее до времени, когда можно будет выставить. Далее создатель галереи излагает свой принцип собирательства: «Теперь позвольте сказать несколько слов о моем собирании русской живописи. Много раз и давно думалось: дело ли делаю? Несколько раз брало сомнение, - и все-таки продолжаю. Положим, не тысячу, как Вы говорите, а сотню беру ненужных пещей, чтобы не упустить одну нужную, но это не так для меня. Я беру, весьма, может быть, ошибочно, все только то, что нахожу нужным для полной картины нашей живописи... Что Вы находите нужным, другие находят это ненужным, а нужным то, что для Вас не нужно. Одни говорят - должно быть непременно поучительное соображение, другие требуют поэтического, третьи - народного быта, и только его одного, четвертые только легкого, приятного, пятые - прежде всего самой живописи, техники, колорита, и так далее без конца. Народу нужно опять что-то другое... На моем коротком веку так на многое уже изменились взгляды, что я теряюсь в решении: кто прав? - и продолжаю пополнять свое собрание... Мое личное мнение то, что в живописном искусстве нельзя не признать главным саму живопись и что из всего, что у нас делается теперь, в будущем первое место займут работы Репина, будь это картины, портреты или просто этюды; разумеется, высокое содержание было бы... лучше, т.е. весьма желательно». Действительно, в картинах, приобретенных Третьяковым для Галереи и составляющих и поныне предмет ее гордости, высокое содержание всегда выражено средствами самой живописи, потому они и являются произведениями подлинного искусства, убеждающими правдой художественных образов, а не дидактикой.

Художники вспоминают, что, когда на Передвижных выставках зрители видели под несколькими картинами белую карточку с надписью «Приобретено П.М. Третьяковым», - это значило, что русская живопись может гордиться новыми выдающимися произведениями. Решение Третьякова признавалось как аксиома: большего авторитета не было. И Третьяков взял на свои плечи эту тяжесть моральной ответственности, как взял он и тяжесть материальную - собирание национальной художественной галереи средствами одного человека.

Эта роль Третьякова была высоко оценена. Вице-президент Академии художеств кн. Гр. Гагарин 23 сентября 1868 года известил П.М. Третьякова: «Покровительство, которое Вы постоянно оказываете нашим художникам приобретением их произведений, доказывая Вашу искреннюю любовь к художеству и желание дать средства и дальнейшему совершенствованию нашим отечественным талантам, побудило Совет императорской Академии Художеств и Общее Собрание постановлением... признать Вас, Милостивый Государь, Почетным Вольным Общником. Препровождая при сем диплом... я от лица всей Академической семьи приношу Вам, Милостивый государь, искреннюю благодарность за Ваше участие к молодым художникам, оставаясь убежденным, что оно не ослабнет и в будущем».

П.М. Третьякова в силу исключительной скромности стесняло пожалование разных званий, но это звание было особенным, единодушно присвоенное ему выдающимися художниками России, оно не могло не тронуть Третьякова. Он принимал участие в собрании Академии Художеств, являясь одним из самых почетных членов академической семьи.

В своих воспоминаниях о Третьякове, М.В. Нестеров писал: «Кому не приходила в голову мысль о том что, не появись в свое время П.М. Третьякова, не отдайся он всецело большой идее, не начни собирать воедино Русское Искусство, судьбы его были бы иные, быть может, и мы не знали бы ни «Боярыни Морозовой», ни «Крестного хода», ни всех тех больших и малых картин, кои сейчас украшают знаменитую Третьяковскую галерею. Тогда, в те далекие годы, это был подвиг...»


Литература: Боткина А.П. Павел Михайлович Третьяков/Предисл. В.С. Кеменова.-3-е изд.-М.: Искусство, 1986.