Галерея

Творчество Ивана Николаевича Крамского. Очерк В. Стасова

Крамской Иван Николаевич

1870-е годы - период жизненной и художественной зрелости Ивана Николаевича Крамского. Об этом свидетельствовали те мысли, которые от него слышали в личных беседах, в бесконечных разговорах и спорах его друзья, а также целая масса писем к товарищам и близким людям, которая после него осталась у иных его корреспондентов. В этих письмах Крамской высказывал свое отношение к новому русскому искусству, и современному западному, и созданиям древних художников, и отдельных личностей, характеров - все он рассматривал, оценивал и взвешивал с необыкновенной глубиной, самостоятельностью и оригинальностью. Быть может, нельзя соглашаться со всеми его положениями, особливо когда, вдруг изменяя самому себе, он ищет согласие и плюс, и минус, и движение вперед, и старые предания, но это лишь редкие и немногие исключения. Главный же поток его мысли всегда силен, правдив, страстен, стремителен, неудержимо несется «к новым берегам» искусства. Крамской всегда и прежде всего мечтает о настоящем художестве, о настоящем художнике будущего, им посвящает он все свои самые сердечные помыслы.

Но эта самая эпоха 70-х годов была тоже временем и высшего расцвета художественного таланта Крамского. Рассказывая однажды Репину содержание и историю своей картины «Христос перед народом», он писал (6 января 1874 г.): «Я много потратил времени на рисунок, я лишался аппетита, когда нос оказывался не на своем месте или глаз сидит недостаточно глубоко: это было сущее несчастие! Но, наконец, я овладел материалом и достиг до известной степени согласия между внутренним огнем, который там клокочет… и рукою, работающею хладнокровно и спокойно, как будто нет никакой лихорадки... Когда я буду с красками хозяином, как с соусом, когда мне удастся месить их, зачерпнувши во всю мочь и схвативши умом, чувством, глазами голову всю зараз, заставить руку ходить тихо, но решительно и как бы не думая, тогда...»

Путешествие по Европе в 1869 году много способствовало тому развитию, про которое он здесь говорит. Это путешествие оставило в нем неизгладимые следы, это выражено во многих его письмах последующего времени. Два года спустя, в 1871 году он ездил в Малороссию, и результатом этой поездки, а, может быть, и побудительной ее причиной была картина на сюжет гоголевской повести «Майская ночь». Крамской изучил в подлинной малороссийской местности всю обстановку своей сцены русалок при лунном освещении, и от этого впечатление вышло чрезвычайно поэтическое. В 1872 году Крамской написал своего «Христа в пустыне», превосходную картину, полную сердечности и некоторого элегического настроения: она носила на себе следы глубокого изучения Иванова и горячих симпатий к его новому направлению. Вслед за тем он в том же году начал в Париже большую свою картину, тоже на евангельский сюжет: «Христос, выведенный Пилатом перед народом»; ее он продолжал потом, со многими перерывами, в течение всех остальных 15 лет своей жизни, но все-таки ее он не кончил, точно так же, как Ивановне кончил своей большой, писанной целых 20 лет картины «Явление Христа народу». Картину Крамского никто до сих пор не видал, даже никто из его семейства: так упорно он ее скрывал. Почти никому даже не рассказывал ее содержания. Но в письме к Репину он рассказывал, в начале 1874 года, свой великий, истинно глубокий замысел в следующих словах:

«Ночь перед рассветом. Двор, т.е. внутренность двора, потухающие костры. Римские солдаты, всячески надругавшись над Христом, думают, как бы убить еще время, судьи долго что-то совещаются, как вдруг... гениальная мысль! Ведь он называл себя царем, так надо нарядить его шутом гороховым! Чудесно! Сейчас все готово, и господам докладывают. И вот, все высыпало на крыльцо, на двор, и все, что есть, покатывается со смеху. На важных лицах благосклонная улыбка, сдержанная, легкая; тихонько хлопают в ладоши; чем дальше от интеллигенции, тем шумнее веселость, и на низменных ступенях развития - гомерический хохот. Христос бледен как полотно, прям и спокоен, только кровавая пятерня от пощечины горит на щеке. Не знаю как, а я вот уже который год слышу всюду этот хохот; куда ни пойду, непременно его услышу. Я должен это сделать. Не могу перейти к тому, что стоит на очереди...»

В одном письме к Репину (1874) Крамской говорит еще, что пишет эту картину «слезами и кровью, и если будет не то, что нужно, то уже тут значит, слезы и кровь будут недоброкачественны». И тут же он прибавлял, что в голове у него «картина вся готова и давно готова, появление ее - вопрос времени. Менять, переделывать нечего, то есть не буду, да и не умею. Она давно передо мною стоит готовая». Какова эта картина, скоро мы все узнаем.

И.Н. Крамской. Портрет Л.Н. Толстого

И.Н. Крамской. Портрет Л.Н. Толстого

Но без сравнения, многочисленнее были портреты, которые начиная с 1870 года написал Крамской. В своей автобиографии, после указания работ своих в московском храме Спаса, он говорит: «Потом пошли - портреты, портреты и портреты, и карандашом, и красками, и чем попало. Сколько их и где они, не помню, потому что я, в качестве русского, в этом отношении никуда не годный человек: всегда хотел вести счет, что кому и когда сделано, даже несколько раз давал искреннее слово снимать фотографии, но, должно быть, обстоятельства выше намерений». Портретов написал Крамской на своем веку огромное множество, и, конечно, не все они могут иметь одинаково высокое художественное значение. Но между ними очень многие - создания истинно великолепные, изумительные по жизненности, по правде, по глубокой характеристике. Первым идет портрет поэта Шевченко (1781) - портрет, ярко показавший всю силу таланта и оригинальности Крамского; затем прекрасные портреты его товарищей: Антокольского, барона М.К. Клодта, Васильева (1871 - 1872). Последние три были исполнены масляными красками в два тона - одно время специальный способ работ Крамского. В 1873 году им написано было два портрета с графа Льва Толстого. Долго знаменитый автор «Детства и отрочества» не соглашался дать списать портрет с себя, но когда Крамской приехал к нему в Ясную Поляну и внушил ему большую симпатию своей натурой, личностью, беседами, - он, наконец, дал свое согласие.

В письме к Репину от 23 февраля 1874 года Крамской говорит: «Граф Толстой, которого я писал, интересный человек, даже удивительный. Я провел с ним несколько дней и, признаюсь, был все время в возбужденном состоянии даже. На гения смахивает». Вот как Крамской понимал людей: в ту пору еще никто у нас не видел в графе Льве Толстом писателя гениального, масса ставила тогда выше всех Тургенева, перед ним преклонялась глубже всех. Но Крамской невольно, по инстинкту, понимал тех, с кем случай его сталкивал, и вот отчего оба портрета Толстого вышли у него истинными шедеврами, неоцененными изображениями великого русского писателя в эпоху средних его лет. Талант, ум, оригинальный склад натуры, непреклонная сила воли, простота ярко высказались в лице и позе этого великолепного портрета.

На выставке 1874 года явился превосходный портрет пейзажиста Шишкина, тогда еще молодого человека, во весь рост, среди поля: это был портрет необыкновенно своеобразный и живописный, только сам Крамской называл его «сырым». К этому же времени относятся отличные этюды с натуры - те же портреты - мельника (1873) и лесника (1874).

Но выше всех портретов, вышедших из-под кисти Крамского до средины 70-х годов, - это его портрет Д.В. Григоровича (1876). Портрет был неудовлетворителен по краскам, по письму, но представлял собою нечто изумительное по характеристике личности, со всеми разнообразными изгибами этой натуры. Но три года спустя, в 1879 году, Крамской создал величайший свой шедевр: это портрет живописца А.Д. Литовченко (1879). Литовченко был старый знакомый Крамского: они познакомились еще в 1855 году в Орле, когда оба были еще бедными юношами, ретушерами у провинциальных фотографов. Потом они снова встретились в Петербурге, в 1857 году, в Академии художеств, сделались товарищами, приятелями. И вот, после четверти столетия знакомства, Крамскому случилось писать портрет его. Тут уже нечего говорить о сходстве - оно всегда было, почти во всех портретах Крамского, просто поразительно. Но теперь он писал человека, которого знал все равно как самого себя и у которого каждая черточка на лице была ему знакома как никому на свете. Кроме того, Крамской был в те дни и часы, когда создавал этот портрет, в каком-то необычайном воодушевлении. Он написал его с таким огнем, с таким порывом, как не писал во всю свою жизнь, кажется, ни одной другой вещи. Кисть у него тут словно металась и прыгала, краски блещут; лицо Литовченки живет, глаза горят. Все то, что иногда составляет порок Крамского, и в картинах, и в письмах - излишнее старание, труд, робкое желание выделать и «закончить» до невозможности, - все, что иногда так досадно ослабляет и портит его создания: усилие и некоторая прилизанность, - исчезло здесь, улетело куда-то за тридевять земель. В портрете Литовченко чувствуешь вдохновение, могучий порыв, создание одним махом, неудержимое увлечение. Когда я, в начале 80-х годов, как-то при беседе нашей у него в мастерской рассказывал ему, чем считаю этот портрет, он признался мне, что и сам считает его едва ли не лучшею своею вещью и намерен навсегда оставить его у себя. Впоследствии П.М. Третьякову (в галерее у которого находятся все лучшие произведения Крамского) стоило величайших усилий уговорить Крамского, чтоб он уступил ему это изумительное создание.

И.Н. Крамской. Портрет неизвестной

И.Н. Крамской. Портрет неизвестной

После портрета Литовченко я считаю первым между всеми его портретами портрет А.С. Суворина, написанный в 1881 году. По характеристике разнообразных душевных сторон, положительных и отрицательных (как всегда бывает у истинных, великих портретистов), я нахожу этот портрет, быть может, еще более поразительным и глубоким, чем даже портрет Д.В. Григоровича, а по техническому выполнению - уже несравненно выше. Краски здесь - прекрасны. Но, кроме этого, у Крамского написано было множество превосходных портретов, хотя и несколько уступающих самым его первоклассным. Таковы, например, портреты: министра графа Д.А. Толстого (1885), доктора С.П. Боткина (1881), живописца И.И. Шишкина (1880), живописца К.Ф. Гуна (1877), генерала Л.Н. Стюрлера (1886), директора Рисовальной школы М.В. Дьяконова (1876), архитектора И.С. Богомолова, писателя Г.П. Данилевского (1883), министра С.А. Грейга (1884), профессора В.С. Соловьева, астронома Р.В. Струве (1886).

Что касается женских портретов, то оттого ли, что они вначале не давались Крамскому, либо оттого, что он редко брался за них, но вначале их почти вовсе не появлялось на выставках. Со второй половины 70-х годов он и в них достиг высокой степени совершенства. Первый поразивший меня был портрет сестры живописца Ярошенко (1875), рисованный черным карандашом и акварелью; потом пошли - превосходный портрет жены художника С.Н. Крамской (1876), столько же превосходный портрет Е.А. Лавровской (1879), во весь рост, среди в высшей степени оригинальной обстановки - певица представлена на эстраде залы Дворянского собрания, в фоне множество слушателей, все портреты; два отличных портрета дочери художника С.И. Крамской, один раз представленной лежащей на диване, другой раз стоящею, поколенный портрет; портрет г-жи Вогау (1883) - лучшее доказательство способности Крамского к изящному и гармоническому колориту; наконец, картина «Неутешное горе» (1884), наполовину портрет жены Крамского, но изображенной с поразительным трагическим выражением.


Биография Крамского Картины Крамского

Литература: Алпатов Л.В. и др. Искусство. Живопись, скульптура, графика, архитектура. Изд. 3-е, испр. и доп. Москва, "Просвещение", 1969.